Lustra

Утопия. О феноменологии и архитектуре

Опубликовано Декабрь 11, 2016, 3:18 пп
FavoriteLoadingДобавить в избранное 2 мин

Перевод работы Хулио Бермудеза, профессора Католического университета Америки.

Феноменологическая критика

Утопия предлагает концепцию идеального общества, в котором достигнуты надежды и мечты человечества. Равенство, свободу, мир, образование, благосостояние, досуг, счастье, справедливость и многое другое получили все люди на земном шаре. По своей сути, утопия не только жанр художественной литературы, но также и осознание того, что самореализация личности невозможна без усовершенствования социальной системы. И, что более важно, утопия — это акт критики текущих условий, с которыми сталкиваются люди в реальных сообществах.

Тогда неудивительно, что утопиями пользуются для лучшего понимания социо-культурного конструкта, необходимого для обеспечения человека всевозможными благами и четким, последовательным нарративом. Это проявляет огромный недостаток: утопия забывает, недооценивает или предполагает свое возможное воздействие на реальных людей, которые часто изображаются совершенно одномерно. Здесь проявляется очевидная угроза. Утопический перенос личной ответственности на общество часто проявлялся в виде контролируемых и идеализированных директив «сверху-вниз» (государство Платона как яркий пример) и вел к жестоким репрессиям. Приходят на ум нацистская Германия, советский коммунизм, «Храм народов» Джима Джонса и ИГИЛ, как пугающе реальные результаты попыток воплощения утопий. С другой стороны, конечно же нет ничего плохого в стремлении к лучшему миру, даже если и в наивном представлении. Но так ли это? Задавая и повышая планку ожиданий утопия искушает нас чем-то иным, лучшим, отличным от того, что мы имеем, и, поэтому, только увеличивает неудовлетворение и страдание. Хуже того, утопия зачастую требует от своих последователей пожертвовать настоящим (порой под нож идут и человеческие жизни) во благо того самого идеального будущего.

К утопии можно подойти с более острого ракурса спросив: гарантирует ли людям обретение «земли обетованной» счастье, единство, возможность самореализоваться? Если бы все общественные институты идеально работали в интересах всеобщего и личного блага, если бы все проблемы с инфраструктурой были решены, то, что бы испытывали жители утопии? Разве не блаженство в глобальных масштабах? Не на это ли мы рассчитываем, когда заботятся обо всех наших нуждах, желаниях и многом другом? Каково это — жить в раю на земле? Хоть и никто не знает наверняка, ведь утопии никогда не достигали (если верить истории, то и не достигнут), существует множество свидетельств того, что утопия, пусть и осуществленная, не подарит своим жителям райского вознесения. Насколько можно судить даже в благоприятнейших условиях люди не могут довольствоваться своей жизнью и проводить ее в полном спокойствии. Довольно-таки явным становится то, что внутренний мир большинства из нас из-за своей шумности и неугомонности не позволяет развернуться такому душевному состоянию.

Сложно отыскать объяснение нашему затруднению яснее и лаконичнее предложенного французским ученым и мыслителем Блезом Паскалем больше 350 лет назад: «Все проблемы человека произрастают из его неспособности быть в одиночестве в пустой комнате». Американский художник Эдвард Хоппер изобразил эту ситуацию в портретах людей, которые словно не могут сдвинуться с места от своих мыслей.

Утопия. О феноменологии и архитектуре

Эдвард Хоппер «Утреннее солнце» (1952)

Утопия. О феноменологии и архитектуре

Эдвард Хоппер «Воскресенье» (1926)

Многое уже было сказано об экзистенциальном отчуждении на лицах одиноких персонажей картин Хоппера. Виной тому, как принято считать, социо-культурные факторы, которые имели место в двадцатом веке в США (индустриализация, урбанизация, капитализм и т.д.), косвенно ведущие к возможным утопическим реакциям на эти подавляющие силы отчуждения (Bonnefoy 1989, Renner 1993). С другой стороны, гораздо более простой и вероятной причиной их отрешенности может быть еще и вот что: свойство человека разочаровываться в своем «сейчас». На практике каким бы то ни было текущее положение дел, мы желаем чего-то отличного от того, что имеем здесь и сейчас. Удовлетворенность длится недолго — пройдет миг, и мы снова будем мысленно сталкиваться с недочетами окружающего мира. Мы бессознательно бежим в мечтания потому, что не находим себе места в теперешнем, а в сознательном случае — мы используем воображение, чтобы направить внутренний мир либо в прошлое (будь-то ностальгическое или реальное), либо в предпочитаемое или ожидаемое будущее (каким бы сложным, идеальным или тривиальным оно ни было). Все это делается, как ни странно, чтобы сбежать из настоящего, единственного момента, где разворачивается жизнь человека. Персонажи Хоппера занимаются именно этим, роясь в своих головах: они отделяют себя от мгновений настоящего и отчуждаются, бывает, от самых прекрасных мест и моментов, которые мы (внешние наблюдатели драмы), напротив, можем должным образом оценить, если у нас получится избежать этой всепоглощающей эмпатии. Милану Кундере хорошо удалось выразить их (наш) глубокий экзистенциальный кризис:

«Ка­жется, что нет ничего более очевидного, более ощутимого и осязаемого, чем настоящий момент. Но, однако, он полностью ускользает от нас. В этом вся печаль нашей жизни. В течение одного мгнове­ния наша жизнь, наш слух, наше обоняние воспринимают (сознательно или безотчетно) множе­ство событий, а в голове проходит вереница ощу­щений и мыслей. Каждый миг представляет собой маленькую вселенную, безвозвратно забываемую в следующий миг.­»

Утопия, говоря о ее феноменологии, рождается и живет как ответ на фундаментальный экзистенциальный вопрос, который возникает, когда человек имеет дело со своим настоящим. Мы переносим ответственность за неудовлетворенность окружающим миром на общество, строим утопический рай при помощи ряда аргументов и социальных перестановок, а затем тешим себя надеждами вернуться в то же самое, но теперь усовершенствованное настоящее — настоящее, от которого мы изначально (умозрительно) бежали. И все же, как мы видим, нет никаких гарантий того, что прибытие в новый утопический мир спасет нас от внутреннего экзистенциального разлада. Напротив, это только усугубит ситуацию: какие могут быть оправдания, чтобы объяснить неудовлетворенность «идеальным» миром?

А что, если бы мы смирились с тем, что утопия, как вымысел некого совершенного общественного порядка, невозможна и неспособна обуздать стремления человека, но чувственный опыт утопии — удовлетворение всех желаний или разочарований, каким бы мимолетным оно ни было — вполне достижимо. Другими словами, а что, если бы мы приняли другой подход к утопии, в котором «идеальное государство» появится не где-то в будущем, а здесь и сейчас, если мы откажемся от нужды менять общество и любое текущее положение дел? В конце концов, если утопии и суждено случиться и быть пережитой человеком, то только в настоящем.

Некоторые духовные традиции, в особенности буддизм, имеют как раз такое видение проблемы. Опыт просвещения, «сатори», не что иное, как получение утопического в настоящем. Мистики всех верований, по сути, говорят о неземных, щедро вознаграждающих состояниях (утопия-в-настоящем, утопия-сейчас), когда человек впускает в себя божественное. Действительно, хорошо известно о том, что религиозные переживания открывают доступ к высшим состояниям сознания, о чем мы знаем из исследований американского психолога Уильяма Джеймса. Представления о красоте в эпоху премодерна также признают эти глубокие эстетические впечатления, силами которых человек попадает в некую блаженную реальность, собственно, утопию. Стендаль выразил свое видение этого чувства следующей фразой: «Красота есть обещание счастья». Замечательным примером красоты, открывающей человеку мир трансцендентного будет сцена с пакетом из фильма «Красота по-американски».

Утопия. О феноменологии и архитектуре

Кадр из фильма «Красота по-американски», реж. Сэм Мендес (1999)

Созерцание того, как пластиковый пакет носится над землей по прихоти ветра незаметно перемещается из сферы сенсорных в сферу эмоциональных, умозрительных и трансцендентных ощущений. Разве наблюдение такого идеального момента не есть проявлением утопии?

Существуют также и другие, менее эзотерические, пути познания утопии-в-настоящем. Например, ощущения себя на вершине мира, приливы сил, которые испытывают спортсмены или перформанс-артисты, а также чувство общности на таких мероприятиях, как масштабные концерты, спортивные соревнования, политические митинги и т.д. Благотворительность, милосердие и сострадание открывают нам еще один путь к утопии-в-настоящем: что же случается, когда мы совершенно искренне и бескорыстно помогаем другому человеку? Разве это не Бог в действии, как заявляет Майкл Бенедикт? Что, как не рай на земле, чувствуют люди в такие моменты? Эти переживания глубоко погружают человека в реальность путем своей преданности мгновению, они бесконечно далеки от нигилистических настроений. Как мы видим, феноменологических возможностей насладиться утопией предостаточно.

Архитектурные надежды

Исследователи уже отметили тот факт, что архитектура и градостроительство играли большую роль в поддержании, выражении и/или реализации утопических планов, направленных на крупномасштабные перестройки жизни общества. Реальное социо-культурное влияние застроенной окружающей среды принимало во внимание большинство идеологов утопии, даже те, которые не имели никакого отношения к архитектуре. Но, если вместо идеального будущего мы ищем идеальное настоящее, то как тогда архитектура может нам помочь? Архитектура имеет гораздо больше шансов на успех в нашем случае, поскольку эта задача куда более скромнее и приближеннее к реальности, чем полная трансформация целых сообществ. Архитекторы уже давно признали этот скрытый потенциал. Алвар Аалто прямо об этом и говорит:

«Главная цель архитектора… — создать рай. Каждый дом, каждое архитектурное произведение… должны быть плодами нашего стремления построить рай на земле для людей.»

Это призвание к «созданию рая на земле» имеет неизбежно религиозную, а именно авраамическую, утопическую окраску. Согласно Библии, рай — наше первое и последнее пристанище — наш истинный дом. В таких перспективах есть что-то успокаивающее и обнадеживающее. Дом — это то место, где нам всегда рады, где о нас заботятся, где спокойно, легко и все на своих местах. Изучение этого фундаментального отношения между жилищем, архитектурой и священным имеет свою длинную и богатую историю. Многие видят в библейском изгнании из рая причину того, что западный человек чувствует себя без крыши над головой в этом мире и обреченным на вечные поиски потерянного дома. C этой точки зрения, стремление к утопии не что иное, как попытка найти путь обратно, а обретение утопии — возвращение домой. В этом контексте на священное пространство возложена задача утолить тоску человека по раю посредством выполнения неких ритуалов, уединения в тихом месте или поглощения человека самой постройкой — все три феноменологических метода, способных подарить нам ощущение истинного дома здесь и сейчас, о чем говорит Линдси Джонс, проводя параллели между религиями. В случае успеха священное пространство на время станет «не-местом» — греческая этимология утопии.

«Невыразимое пространство» Ле Корбюзье вместе с отсылками Луиса Кана на «неизмеримое» служат еще одними напоминаниями о том, что архитектура должна занимать ключевую роль в пробуждении ощущений, которые приблизят к нам рай или утопию, к чему призывает нас Аалто. Поражает лишь одна мысль о том, что архитектура удовлетворит наши нужды и желания и развеет все вопросы и опасения — хоть и на мгновение. Пусть обретение состояния блаженства звучит как утопическая мечта, она все-таки гораздо ближе к реальности, чем то, как мы обычно воспринимаем и стремимся к утопии. Нет ничего плохого в мечтаниях о создании идеального, беспорочного общества, однако мы бы лучше сослужили миру следуя совету Аалто: строить земной рай здесь и сейчас при помощи архитектурного искусства.

Хулио Бермудез

Перевел Богдан Сенин

Литература

Alvar Aalto. Citation from a lecture he gave at the jubilee meeting of the Southern Sweden Master Builders Society in Malmö, 1957.
Thomas Barrie. “The Domestic and the Numinous in Sacred Architecture”, in J. Bermudez (ed.):
Transcending Architecture. Washington, DC: CUA Press, 2015, pp.33-46.
Michael Benedikt. God is the Good We Do: Theology of Theopraxy. Botino Books, 2007
Julio Bermudez. Transcending Architecture. Contemporary View on Sacred Space. Washington DC: CUA Press, 2015.
Yves Bonnefoy. “The Photosynthesis of Being”, in Musee Cantini & Editions Adam Biro (eds.) Edward Hopper. New York: Tabard Press, 1989, pp.15-28
Clare Cooper Marcus. House as a Mirror of Self: Exploring the Deeper Meaning of Home. Lake Worth, FL: Nicolas-Hays Inc., 1997
Nathaniel Coleman. Utopias and Architecture. New York: Routledge, 2005.
Nathaniel Coleman. “The Problematic of Architecture and Utopia,” Utopian Studies, 04/2014, Vol. 25, Issue 1
Mihaly Csikszentmihalyi. Flow: The Psychology of Optimal Experience. New York: Harper & Row, 1990.
Hubert Dreyfus and Sean Dorrance Kelly. All Things Shining. Reading the Western Classics to Find Meaning in a Secular Age. New York: Free Press, 2011.
William James. Varieties of Religious Experiences. New York: Touchstone, 2004.
Lindsay Jones. The Hermeneutics of Sacred Architecture. Cambridge: Harvard University Press, 2000.
Rovert Klanten and Lukas Feireiss, Utopia Forever: Visions of Architecture and Urbanism. Berlin: Gestalten, 2011.
Milan Kundera. The Art of the Novel. New York: Harper Perennial Modern Classics, 2003 (reprint of 1960 original).
Anthony Lawlor. The Temple in the House: Finding the Sacred in Everyday Architecture. Tarcher, 1994
Alexander Nehamas. Only a Promise of Happiness. Princeton, N.J.: Princeton University Press, 2007.
Rolf G. Renner. Edward Hopper 1882-1967, Transformation of the Real, transl. by Michael Hulse. Koln, Germany: Benedikt Taschen, 1993.
Manfredo Tafuri. Architecture and Utopia: Design and Capitalist Development. Cambridge, MA: the MIT Press, 1979.

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

29
Студент философии ДНУ им О. Гончара

Оставить комментарий

Войти с помощью: