Lustra

Эдуард Мане. Жизнь и творчество

Опубликовано Январь 23, 2017, 9:50 пп
FavoriteLoadingДобавить в избранное 33 сек

Да вы издеваетесь!» — закричали мы, когда услышали недавно в одной передаче: «…Этот художник для России – то же, что для Франции Мане …» Или Моне? Кого имели в виду?
Ну, что такое, в самом деле, народ и так путает этих двух великих бородачей. Конечно, для специалистов подобная путаница невозможна, но, согласитесь, на слух определить, что сказано: Мане или Моне — невозможно. Ведь редко кто прямо-таки выделяет «о», произнося «Моне».
Казалось бы, чего проще – всегда добавлять имя, говорить: Эдуард Мане и Клод Моне. Но нет.
Нам-то хорошо — мы здесь, в основном, рассказываем истории в письменном виде. Так что путаницы не предвидится. Сегодня речь пойдёт об Эдуарде Мане, со дня рождения которого исполнилось 185 лет.

Его отец – Огюст Мане, уверенно поднимавшийся по карьерной лестнице, дошёл до высоких чинов в судебном ведомстве Франции и женился в 34 года, по большому счёту, потому только, что в его положении уже неприлично было оставаться холостым.
В жёны он взял девицу Эжени-Дезире Фурнье (лет на 14 его младше), которую обычно называют дочерью известного дипломата и крестницей самого короля Швеции – Карла XIII. Но на самом деле, её отец был ушлым коммерсантом, который однажды, благодаря нахальству и мошенничеству помог взойти на шведский престол своему покровителю (впрочем, это отдельная история).
На следующий год после свадьбы Огюста и Эжени-Дезире в этой семье родился первенец – наш сегодняшний герой. Потом на свет появились ещё два мальчика, чему их отец, как рассказывают, был не слишком-то рад: наследники это, конечно, хорошо, но девочки (ему так казалось) были бы гораздо тише и послушней.

Старший сын – Эдуард – внешне был очень похож на отца, а вот характером пошёл в материнскую родню. Эмоциональный, чувствительный непоседа, неравнодушный к искусству был почти полной противоположностью сдержанному, серьёзному папеньке — домоседу и прагматику.
Однако детские шалости, даже самые огорчительные, не шли ни в какое сравнение с заявлением подросшего Эдуарда о его желании быть художником.
Вообще-то, всё к тому и шло. Учился юный Мане как в том анекдоте: «Литература – 2. Математика – 2. Химия – 2. Иностранный язык – 2. Пение – 5… Мать! Слышишь, он у нас ещё и поёт!..» Только Эдуард не пел, а рисовал, и отличные отметки у него встречались лишь по рисованию. Конечно, когда он не портил их своим поведением.

В отличие от отца, дядюшка Фурнье (брат матери и крёстный будущего живописца), сам обожавший изобразительное искусство, заметил склонности племянника и стал их поощрять: водить мальчика по парижским музеям, покупать ему принадлежности для рисования, при каждом удобном случае просить его что-либо изобразить.
А потом и вовсе записал Эдуарда на дополнительные художественные занятия, причём, за свои деньги, ибо Огюст Мане лишь рассердился, услышав, что родственник предлагает тратить время на нечто пустячное, тогда как у ребёнка ужасная успеваемость по главным предметам!..
В общем, отец не собирался придавать значения любви отпрыска к рисованию. Для каждого из сыновей у него имелось продуманное будущее: двое займутся юриспруденцией, а один станет врачом.

Поэтому он просто оторопел, когда 14-летний Эдуард взбунтовался – объяснял, убеждал, кричал и даже плакал, стараясь донести до отца, что скорее умрёт, чем будет заниматься правом. Ошеломлённый папенька подумал и сказал в итоге: «Хорошо, можешь выбрать себе другую профессию. Любую, кроме художника…»
А что ещё любил Эдуард, кроме рисования? Ну, и кроме матушки. Он любил море. Тогда он ещё не понимал, что море нравится ему как стихия, как пейзаж, как воплощение красоты и свободы. И он сказал отцу, что, пожалуй, выбирает флот.
Отец очень удивился, но возражать не стал, подумав, что служба родине в качестве морского офицера, безусловно, лучше, чем жизнь художника, которая суть – безделье, пачкотня холстов и пьянки с богемными дружками.

Но на вступительных экзаменах в мореходную школу выяснилось, что, помимо желания и хорошей физической подготовки (что имелось), нужны ещё и разнообразные школьные знания, чего у парня, как мы знаем, не было.
На удачу Эдуарда Мане, провалившего экзамены, в те годы начали вступать в силу разные послабления для поступающих в мореходную школу: прежде всего, это — увеличение максимального возраста и возможность получить льготы при поступлении, если совершить морское путешествие длиною хотя бы в год.
И очень вовремя подвернулся хозяин корабля, который предлагал своё судно для такого вояжа.

Нередко пишут, что Мане пошёл юнгой на флот, но это не так. Около сорока таких мальчишек, как он, составили команду будущих офицеров, которым на упомянутом корабле были созданы прекрасные условия – получилась эдакая плавучая школа, подготовительный класс мореходки. Причём, всю ежедневную работу выполняли вовсе не эти мальчики, нет, для этого на корабле служили настоящие матросы.
А юным ученикам полагалось немного заниматься школьными предметами, привыкать переносить качку, хорошо питаться, отвечать иногда на приглашения капитана выпить с ним шампанского или спеть хором в зале с роялем… А ещё можно было жаловаться — друг другу или родителям в письмах – на смертную скуку.

Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что время от времени ребята ещё учились грести на вёсельных шлюпках, и с питанием всё-таки не всегда было хорошо. Потому, что на море шторм – дело вполне обычное, и несколько таких явлений неприятно разнообразили жизнь в этом «плавучем санатории».
Они помогли выяснить, что «морская болезнь» есть у всех гостей, даже у Эдуарда Мане, который ещё недавно при лёгкой качке кричал мучающимся мальчишкам: «Да вы просто не моряки!»
А ещё шторм относил судно в сторону и пытался сбить с курса, поэтому в пункт назначения – столицу Бразилии – корабль прибыл с опозданием в 18 дней. Так что морских сухарей и подобного матросского пайка будущие офицеры тоже успели попробовать.
Хуже всего этого была только дисциплина – к примеру, Мане писал, что ему, стосковавшемуся по земле, было невыносимо ступать на берег строго по четвергам и воскресеньям, хотя манящий берег так близок.

Что до впечатлений от Бразилии, то, конечно, его приятно поразила пышность и яркость природы, а вот грязь и бедность тогдашнего Рио-де-Жанейро – разочаровала. Рукотворное богатство и пышность – в одеждах, в церковном убранстве – он счёл чрезмерным и безвкусным.
Экзотически красивые бразильянки оказались скромными, они подчинялись строгим законам местного общества. Эдуард даже называл их ханжами и обманщицами за якобы несоответствие горящих взглядов и недоступности, за то, что во время карнавала они могли одарить поцелуем, но только поцелуем.
В отличие от скромных свободных женщин, многочисленные местные чернокожие рабыни были куда щедрее на ласки, особенно во время упомянутого карнавала. Этот бразильский праздник ещё не принял те формы, которые известны нам сейчас, но безудержное – по меркам XIX века – веселье царило на протяжении нескольких дней в Рио и тогда.

К сожалению, капитан забыл или не захотел предупредить юных французов, что здесь есть опасность экзотических недугов, что не надо увлекаться темнокожими красавицами…
Говорят, что именно тогда Эдуард Мане подхватил болезнь (разновидность атаксии), которая сначала не подавала признаков, но постепенно воцарилась в организме. Она проявилась (уже годам к сорока) как боль в ноге, что из периодической стала постоянной и невыносимой, а потом привела к ампутации.
Причём, ампутацию всё откладывали, пока она не превратилась в почти бесполезную, пока отравление организма продуктами распада не стало необратимым…

Однако это трагическое событие произойдёт, когда Эдуарду Мане исполнится 51 год.
А после путешествия в Бразилию очевидными станут две вещи: моряком он не захочет быть ни за что, а множество рисунков, привезённых им из этого странствия, убедят даже его строгого отца в том, что старший сын должен стать художником.
Огюст Мане даже будет следить, чтобы Эдуард старательно занимался и чтобы, несмотря на ссоры с преподавателем, не бросал учёбу. Отец будет спонсировать поездки молодого художника по Европе и ворчать на тупоголовых из главного выставочного зала страны – Парижского салона, где картины его мальчика, в основном, не принимали. А в случае, когда туда что-то всё-таки брали, папенька будет страшно гордиться и тащить каждого посетившего его дом взглянуть на одну особую картину – ту, где Эдуард изобразил отца с матерью: «Неправда ли, Эдуард – гений?..»

Spring

Portrait of Emile Zola

The Luncheon

Grand Canal

Dead matador

Música en las Tullerías

Le dejeuner sur herbe

The Dead Christ with Angels

The Spanish Singer

The Monet Family in Their Garden at Argenteuil

Madame Manet in conservatory, 1879

The Balcony

Olympia

Luncheon on the Grass

At the Café

Эдуард Мане. Жизнь и творчество Эдуард Мане. Жизнь и творчество Эдуард Мане. Жизнь и творчество Эдуард Мане. Жизнь и творчество
Эдуард Мане. Жизнь и творчество

In the Conservatory

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.

2
Авторский проект о культуре.

Оставить комментарий

Войти с помощью: